Явился половой с подносом, ловко выгрузил на стол запотевший графин с водкой, рюмки, пару тарелок с закуской, вазочку с икрой. Вот шнырь, икру-то не заказывали, но не требовать же, чтобы унес! Нарочно устроил.

– Горячее сей час подадут-с! – затараторил половой, хитро поглядывая влажными глазками на Щепкина. – Приятственного аппетиту!

Слева чертыхнулся Гоглидзе, свирепо уставился на графин.

– Ты, сын ишака, зачем графин принес?! Что туда намешал? Тащи бутылку, убогий!

Половой вжал голову в плечи, покраснел.

– У нас водку не разбавляют! – залепетал он, разом позабыв про «-с». – Помилуйте, господа! Как можно?!

– Неси давай, «как можна», – продолжал куражиться Гоглидзе. – Пока я тебе этот графин о голову не разбил!

Половой возмущенно фыркнул, но графин взял и убежал.

– Черт, громко вышло! – вполголоса проговорил Гоглидзе.

– Да ладно, никто и не смотрел, – вставил Белкин. – Не до нас… Капитан, ты чего такой хмурной?

Щепкин дернул головой, растянул губы в приторной улыбке.

– Лишних глаз много. Чую.

Белкин пожал плечами.

– Время такое… битком все.

– Да я не о том. Что-то не то здесь. Не видишь?

Белкин быстро обвел взглядом зал, зацепился за столик, где сидели четверо крупных мужиков, опять пожал плечами.

– Да ну… Фартовые гуляют…

Щепкин поморщился. Поручик хоть и служил в жандармском, но с уголовной публикой дела не имел. А капитан во Владивостоке сталкивался с ними. Знал немного их повадки и привычки. Оттого сейчас и сидел неровно. Не все здесь правильно, не все так, как надо.

Капитан бросил еще один взгляд по сторонам и тронул локтем рукоятку браунинга.

…Павел Семенин, больше известный как Паша-Гусь, шнифер, вор со стажем, без особой охоты ковырял вилкой в тарелке и угрюмо посматривал по сторонам. Взгляд чаще уходил направо, где за большим столом сидел Козырь. Видеть эту противную рожу Гусь не хотел, но что поделать, раз этот оребурок сидит так близко. Не уходить же самому! Это будет урон его авторитету, который Гусь зарабатывал с четырнадцати лет.

– А чего это Козырь своих дружков за стол не посадил? – прогудел над ухом густой голос. – Брезгует, что ли?

Гусь повернул голову. Его сын Мишка, давно уже заслуживший кличку Храп, тоже шнифер и городушник, обогнавший батю ростом, но, к сожалению, не умом, удивленно смотрел на отца, теребя ухо. Старая привычка, ставшая приметой Храпа, по которой его уже вычисляли и свои и чужие. Сколько раз говорил ему Гусь – не трожь ухо! Ан нет, денек погодит и опять начинает. Эх-х, недотепа! Но своя кровь, родная.

– Стережется он, – пояснил Гусь вполголоса. – Два дня как ювелира грохнул.

– Тогда грохнул, а сегодня гуляет? Лягашей не боится? Смелый какой.

Гусь одобрительно кивнул, сынок-то не совсем уж простачок. Соображает.

– Может, уйдем, батя? – продолжил Храп. – А ну как легавые нагрянут?!

– Нельзя, – с досадой протянул Гусь. – Да и Гришка просил… Куда он пропал-то?..

Храп завертел головой, ища взглядом брата.

– Он же во второй зал пошел. С кем-то говорить хотел.

– С кем-то!.. Притащил нас сюда, сам ушел. Да еще Козырь. Ладно… – Гусь высмотрел полового, поймал его взгляд и кивнул.

Тот, ловко огибая столики, бросился вперед. Когда зовет Гусь, к нему бегут на полусогнутых.

– Подай жаркое и рассчитай нас. Но тихо, чтобы без шуму, понял?

Половой кивнул, едва шевеля губами, вышептал:

– Не извольте-с…

Гусь вновь покосился в сторону соседского стола и вдруг озлился и на Козыря, и на шум в зале, а пуще того на младшого сынка Гриню, хитрости коего поставили Гуся в глупое положение.

…Зал на втором этаже был куда как меньше, зато обставлен богаче и выглядел солиднее. Никаких общих столов, только отдельные кабинки, а по периметру шитые покрывала. Свет давали светильники, вставленные в стены, оттого верхний зал был окутан легким полумраком, как в дорогих борделях.

По идее здесь должны были отдыхать и вкушать пищу купцы да дворяне из богатых. Да только эта публика сюда заглядывала редко, а честно говоря – никогда. Поэтому верхний зал занимали то представители какой-нибудь партии, то мелкие торгаши, ухватившие куш, а уж совсем редко лихие налетчики, рисковавшие своим появлением здесь и тем самым показывающие смелость и отвагу.