Закусив соломинку, Цыганков лежал на спине и смотрел вверх. Те же звезды и та же луна совсем недавно светили ему и Вале. Возвращаясь с прогулки, они издалека замечали свою заветную скамейку: так она блестела под лунным светом…

— Ваня, — произнес Кошелев, — почему все звезды желтые, а вон та какая-то красноватая?

— Это не звезда, а планета. Марс называется. Был у древних людей такой бог войны — Марс. Видишь: планета — словно кровью полита. Вот и назвали ее в честь этого бога.

— Марс — бог войны? — недоверчиво переспросил Павел и убежденно добавил: — Бог войны — это артиллерия.

— Чудак! — усмехнулся Иван. — В те времена, когда планете дали имя, артиллерии не было. Тогда были такие машины — катапульты, здоровенными камнями бросались. А вместо винтовок — копья, луки.

— А люди на этой планете живут? — спросил Кошелев.

— Я недавно одну книгу читал, «Борьба миров»…

Цыганков с увлечением начал рассказывать Павлу о том, что когда-то прочитал в фантастическом романе Герберта Уэллса. Павел внимательно слушал.

— Выходит, — сделал он неожиданный вывод, — эти самые марсиане вроде фашистов были? Их, видно, рабочие турнули с Марса, они и двинулись на чужие планеты свои порядки наводить.

— Да ведь это все фантазия! — засмеялся Цыганков. — В действительности же марсиане на Земле и не появлялись.

— Ну и пускай фантазия. А фашизм там наверняка был. Сам же говорил, что законы природы везде одинаковые. Значит, марсиане должны были победить фашистов. А если у них на самом деле была такая техника, как пишется в книжке, оставался один выход — переселяться на другую планету. На своей-то житья не стало. Вот увидишь, как наши прижмут Гитлера, он готов будет хоть на Луну удрать, лишь бы от петли уйти. Да только — шиш ему. Не удастся.

Ребята замолчали…

Лежа на спине и рассматривая высокое звездное небо, Павел вдруг почему-то вспомнил детство, такое далекое сейчас, как вот эти звезды. Домик на окраине Харькова. Вечером мама зажигает большую лампу. Приходит отец, и все садятся за стол. Павлик сидит между отцом и матерью на каком-то сложном сооружении из табуреток, чтобы выше было. Папа веселый, он громко смеется, берет Павлика на руки, подбрасывает вверх так, что он задевает головой потолок. Но не плачет, даже виду не подает, что больно. Он хочет быть таким же, как папа — большим, веселым и обязательно носить такую же куртку.

А потом папа перестал приходить с работы. Мама все время плакала. Павлику было страшно, и он тоже начинал плакать. Тогда мама обнимала его, прижимала к себе, и они плакали вместе. А мама говорила какое-то непонятное слово:

— Сирота ты моя.

От этого слова несло холодом. Мальчик еще теснее прижимался к маме и засыпал в слезах.

Потом мама перестала плакать. Соседи говорили: все глаза выплакала. Но глаза у мамы были, Павлик сам видел, большие такие. И все время смотрели на Павлика. Мама лежала в кровати, возле нее толпились дяди в белых халатах и о чем-то негромко говорили.

Через несколько дней маму увезли. А соседка, тетя Зоя, плакала и говорила те же слова, что и мама:

— Сирота ты моя, круглая сиротка.

Соседка увела мальчика из дома и куда-то повезла на трамвае. Трамвай стучал колесами, мимо проносились большие дома, садики. На улицах были люди, много людей, а в садиках бегали дети, такие же маленькие, как Павлик.

Трамвай остановился. Тетя Зоя взяла Павлика за руку и долго вела его по степи, пока не пришли к какому-то большому дому, где было много одинаково одетых детей. Высокий человек в очках и военной рубашке о чем-то поговорил с тетей Зоей, потом сказал:

— Ну, здравствуй, Кошелев.

Павлик с удивлением посмотрел на незнакомого дядю: откуда он знает его фамилию и почему так непривычно называет его: Кошелев. Так называли папу — и то не всегда. А Павлика никто еще не называл Кошелев. Дядя спросил:

— Будешь у нас жить?

Павлик подумал.

— Буду. А мама придет?

Тетя Зоя опять заплакала. А дядя обнял Павлика:

— Поживешь, привыкнешь. А там видно будет.

Так Павлик и не понял, придет мама или нет и что будет видно.

В большом доме, который назывался «колонией», было очень интересно. Павлик подружился с мальчиками и девочками, вместе с ними ел, играл, поливал грядки, убирал комнату. И когда через много времени понял Павел, что никогда к нему больше не придет мама, что нет у него папы, он уже не чувствовал себя одиноким. В колонии было много друзей, и все жили одной семьей.

Где теперь колония и что стало с домом, садом, мастерскими? Ребята и девчата, наверно, успели уехать. А кое-кто, возможно, сбежал на фронт. Каждый хотел непременно стать таким, как Павка Корчагин, Анка-пулеметчица, как красные дьяволята, которых видели в кино. А Павел еще мечтал о путешествиях. Колька Чиля — фамилия его была Челядинов, — который был чуть старше Павла и очень этим задавался, сказал: