Шрифт:
– Расскажу. Потом. Так что с харбинцами?
– Я не встречал. Опять-таки по слухам, основную массу вывезли то ли на Урал, то ли за Урал.
– М-да! – промолвил Михаил Капитонович. – Горбушу откроем?
– Нет! – уверенно сказал как отрезал Гога. – После освобождения я наелся консервов во как! – И он провёл ребром ладони по горлу. – Лучше уж рыбку доедим, всё же свежая.
– Так остыла…
– Не страшно! Через пять минут она превратится в заливное, в желе, с детства любил.
– А как насчёт картошки?
– Вот это – давайте!
– Да уж! Раз обещано!
Они встали и пошли в разные стороны собирать выброшенные рекою на берег сухие дрова.
Фляжка
Поручик Сорокин под левой скулой почувствовал что-то твёрдое и попытался открыть глаза. Открылся только правый, и Сорокин увидел вертикально стоящий перрон. Он смотрел этим открывшимся глазом и не мог понять, как люди могут ходить по вертикально стоящему перрону, то есть он видел, что по перрону ходят люди как по вертикальной стене.
– Ваше благородие! – услышал он над головой. Он попытался пошевелиться и застонал от боли. В этот момент перрон опрокинулся, и оказалось, что люди ходят правильно. Он понял, что лежит щекою на льду и его кожа под левым глазом ничего не чувствует.
– Ваше благородие, вы живы? – Кто-то слегка тряс его за плечо. – Вставайте, чехи уже ушли.
При слове «чехи» Сорокин всё вспомнил. Он пошевелил руками, опёрся, его подхватили чьи-то другие руки и подняли.
– Иттить можете?
Он повернул голову направо, потом налево, рядом с ним стояли и держали его под руки фельдфебель Огурцов и ещё один солдат, фамилию которого он не помнил.
– Иттить можете? – повторил кто-то из них.
– Сейчас попробую, – просипел Сорокин и попытался шагнуть, но чуть не упал снова, потому что левая нога была немая.
– От же ж собаки! Человека чуть не убили!
Сорокин понял, что всё, что он слышал, говорил фельдфебель Огурцов.
Поддерживаемый с двух сторон и стоя на одной правой ноге, Сорокин снова огляделся: недалеко от него на перроне плотной группой стояли солдаты его полуроты. Он потёр скулу под левым глазом, она была немая, как нога…
– Ща малеха потрём вам скулу снежком, и она отойдёть, это даже хорошо, что на наледи лежали, фингала не буить! – Огурцов глянул на солдата и отпустил руку Сорокина.
Солдат крепче ухватил под другую руку, и Сорокин устоял. Фельдфебель бегом добежал до ограды платформы, зачерпнул двумя ладонями снег, вернулся и стал неистово тереть под глазом Сорокина.
– Чёрт! – вздрогнул тот. – Хорош! – через несколько секунд произнёс он и спросил: – А где полковник?
– А полковника чехи с собой увели, да вона тама, за станцией пальба была, можа, и положили полковника…
– Не ходили искать? Может, ранен, не убит…
– Не ходили, ваше благородие, чехи, пока их, то есть наш, эшелон отходил, держали нас под пулеметами, а вона и следующий на подходе… Тикать нада!
Сорокин обтёр рукавом мокрую щёку.
– Обыщите вокруг станции, если расстреляли, не стали бы далеко уводить!
Фельдфебель сморщился, но подмахнул руку к папахе, позвал двух солдат, и они побежали кругом станционной постройки.
«Обманет, близко кругом обежит и доложит, что никого нет!»
Сорокин ещё раз протёр щеку, он стал её тереть сильно, и она начала гореть под грубым сукном шинели. Он увидел, что, как только что сказал Огурцов, по нечётному пути идёт эшелон и на паровозе рядом с кабиной на коротком флагштоке болтается красный флаг. «Этого ещё не хватало! Так быстро!» Он крикнул фельдфебеля, тот мигом выскочил из-за станционной постройки, как будто стоял там и только этого и ждал.
– Тикать надоть отседа, ваше благородие, из одной передряги сухими вышли, так, – он махнул рукой в сторону подходившего эшелона, – в другую попадём! Вона, на ихнем паровозе – флаг-то красный!
– А где ваше оружие?
– Эй. – Фельдфебель махнул солдатам, те расступились и открыли за собой несколько десятков составленных в козлы трёхлинеек. – Их оставили, а патроны все позабирали… – А с продовольствием?..
– Два мешка нашей же муки скинули да два короба с аглицкой тушёнкой, али ишо с чем, покеда не разобралися…
Сорокин не стал оглядываться: «Гляди не гляди, а больше, чем скинули, не будет!» Он стоял и думал.
– Тута, ваше благородие, и думать неча, до трахту, сказывали, с полверсты…