Увидев все это, я сразу назвал его Гановером, в честь героя, которого видел в старом кино, пока проектор еще работал.

— Гановер? — повторяет Шайвер с легким презрением.

— Гановер никогда не выдавал своих мыслей, — отвечаю я, и мы принимаемся волочить «тело» по гравию в направлении деревни с простым названием Сэндхейвн. Деревня словно приросла к склону скал, уходящих в море. Я прожил здесь почти шесть лет. Брался за любую работу. Помогал собирать добычу, которую выбрасывало море. Они по-прежнему почти ничего не знают обо мне. Во всяком случае, ничего существенного. И любят меня не за мои речи и не за то, кто я такой, а за то, что умею делать. Могу починить любую технику или собрать что-то новое из старых запчастей. То есть неплохо иметь кого-то надежного в изолированном от мира местечке, где поломка водяного насоса может оказаться катастрофой. Это означает нечто реальное. Означает, что вам не придется много распространяться о прошлом и прежней жизни.

— Гановер, кем бы или чем бы он ни был, отказался не только от мыслей, — неожиданно заявляет Шайвер, выказывая поразительную интуицию. Это означает, что и он уже очеловечил Гановера. — Думаю, он из Старой Империи. И вымыло его с морского дна, из утонувшего города.

Мнение Шайвера мгновенно становится известно всем окружающим. Неуклюжий зеленоглазый шатен. Прожил в Сэндхейвне всю свою жизнь. Прирожденный моряк, может проплыть через бурю в раковине моллюска. И никогда не покинет деревню, да и зачем ему? Тем более, он искренне считает, что здесь имеется все для него необходимое.

Ничего не скажешь, тащить останки Гановера нелегко: уж очень тяжелая штука. Несмотря на ржавчину, я с трудом удерживаю. Руки все время соскальзывают. К тому времени, когда наконец достигли центральной площади Сэндхейвна, мы уже задыхаемся, как старики. С облегчением и в то же время с показной торжественностью дружно бросаем нашу ношу на обозрение собравшейся толпы.

Первый закон сборщика утиля: все, что найдено, следует прежде всего показать общине. Пусть даст оценку. Это полный мусор? Выбросить его? Или попытаться восстановить?

Джон Блейк, глава Совета, тоже соизволил прийти и стоит в первых рядах. Неопрятная черная борода, широкие плечи и водянистые бирюзовые глаза. Тут же толкутся и другие: Сара — старшая ткачиха, кузнец Гроувер и бесплотная капитанша рыбацкой флотилии, которая прозывается леди Солт [5] : у нее невероятно бледная мягкая кожа и светлые волосы, и это в стране, которая видит солнце всего пять месяцев в году. Но самое главное — глаза, вечно меняющиеся, никогда не смотрящие прямо: один светло-голубой, другой яростно-зеленый, словно воплощение двух ипостасей моря, спокойной и бурной. В уголках этих глаз лучатся крошечные морщинки. На губах вечно играет насмешливая улыбка, Если больше мне ничего не удается припомнить — вините глаза. Последние три года мы были любовниками, и меня постоянно мучает вопрос: не исчезнет ли мое чувство, как туман над рассветным морем, если я когда-нибудь сумею ее понять. По-настоящему понять.

Поскольку лодки выйдут в море не раньше чем через неделю, вокруг собралась компания широколицых рыбаков, к которым присоединились менее достойные обитатели деревни и местные сплетники. Солнце уже заходит: тени альбатросов и чаек разрезают горизонт, крыши низких скучившихся домишек светятся по краям глубоким золотисто-оранжевым на фоне сереющего неба.

— Где? — спрашивает Блейк.

У этого человека каждое слово на вес золота. Словно судьба выделила ему совсем немного этих слов — лишнее междометие, сорвавшееся с губ, и он может упасть замертво.

— Берег, бухта, — отвечает Шайвер тем же телеграфным стилем. Общение с Блейком неизменно вызывает ответное стремление к лаконичности.

— Что это?

Теперь Блейк, не отвечая, яростно смотрит на меня. Я мастер на все руки, умелец, который в прошлом сезоне решил их проблемы с колодцем. Который может получить лучшую цену за все, что продано стервятникам с холмов. Но я еще и любовник леди Солт, а она раньше была с ним, и я вечно за это отдуваюсь. Иногда больше, иногда меньше — в зависимости от его настроения.

Иногда невредно и правду сказать, особенно если за это ничего не будет. Так много всего остается недосказанным, что лишняя ложь утомляет меня.

— Это часть металлического человека, — отвечаю я.

Самые невежественные из толпы громко ахают. А вот моя леди Солт продолжает смотреть сквозь меня. Я знаю, о чем она думает: какие-то несколько дней, и она снова окажется в открытом море. Ее суденышко — такое же быстрое, верткое и плавучее, как сама вода. И она любит называть его «Искателем», а иногда — «Туманом» или просто «Корзиной». Утиль ее не интересует.

Но я вижу, как поворачиваются шестеренки в голове Блейка. Он ненадолго задумывается, прежде чем обронить еще пару слов. Даже кузнец и ткачиха, скорее по обычаю и обязанности, чем из искреннего интереса, рассматривают лежащее перед ними проржавевшее ведро.

Починенный водяной насос продолжает качать воду из водоносных пластов: часть запасов обменивается у горных людей на молоко и копченое мясо — запас провизии на добрых полсезона. И все же Блейк знает, что за последнее время море оскудело рыбой. И если мы не дадим горным людям что-то по-настоящему ценное, они больше не станут приходить.