Обратимся теперь к созданному Вами образу Василия Аксенова. Вы рисуете своего друга преимущественно в пьяном виде, и он у Вас на чем свет стоит поносит власти, существующий порядок и даже трудовой народ. Не будем останавливаться на этих инвективах, ибо что взять с человека, который, как Вы уверяете, упивался буквально до положения риз, до того, например, что однажды в общественной столовой будто бы вскочил на стол, влез правой ногой в тарелку с винегретом и в такой позе обрушил свой гнев на простых работяг, стоявших в очереди к кассе: "Вы знаете, кто вы такие? Вы жалкие рабы. Вы рабы… Вы рабы… Вы рабы…" Это он выражал протест против вступления наших войск в Чехословакию. Право, такое не водилось даже за самыми знаменитыми выпивохами советской литературы. Ну, пошумят бывало в ресторане ЦДЛ, съездят по физиономии отъевшемуся нэпману или скорбному критику, все это так понятно, но чтобы по политическим побуждениям унижать посетителей дешевых забегаловок — никогда! Тем паче что ответственность писателя за дела в стране поболе, чем рядового работяги.

Вы назвали эту выходку "речью, достойной Перикла". Но, дорогой поэт, Перикл, в отличие от Вашего друга, во-первых, когда пил, то хорошо закусывал. Во-вторых, никогда не произносил политических речей в нетрезвом виде, да еще со ступней, погруженной в винегрет. В-третьих, он глубоко уважал своих соотечественников. Впрочем, не путаете ли вы Перикла с Суллой? Если уж все-таки сравнивать, то я сказал бы, что речь Вашего Аксенова достойна Казимира Самуэлевича Паниковского. Но только частично! Ибо при всей любви к таким выражениям, как "жалкая и ничтожная личность", Паниковский никогда не адресовал их трудовому народу.

Одну из речей, подобных упомянутой, Аксенов произносит у Вас в дружеском кругу 8 марта 1963 года после участия во встрече с Н. С. Хрущевым, на которую попал сразу после возвращения из Латинской Америки. "Банда! — кричит. — Банда! Эта банда способна на все!" Правда, он опять в стельку пьян, к тому же дело происходит на темной лестнице, "пахнущей кошками и мочой". Прекрасно! По крайней мере распугал всех кошек.

Но всего за два месяца до этого, в декабре 1962 года, на предыдущей встрече с Хрущевым, на которую он попал сразу после возвращения из Японии, Ваш друг, как свидетельствует опубликованная ныне в "Известиях ЦК КПСС" стенограмма, не перед кошками и собаками, а перед большой аудиторией и, надо полагать, в трезвом виде говорил несколько иное. Например, о том, что "в Японии вызывает изумление и восхищение уровень духовной жизни нашего народа. Многое из наших рассказов просто поражало японцев… Это для них совершенно необычно, невероятно". Или вот: "Я разговаривал в Японии с одним буржуазным интеллигентом… Он спросил меня, как вы считаете, вот нам здесь иногда кажется, что те перемены, которые происходят в вашей стране, они в какой-то степени сближают вас с нами? Вы как бы идете к нам — к капиталистическому искусству? Я ему ответил: все обстоит как раз наоборот… Это как раз победа нашей идеологии". Вот они, слова, достойные Перикла!

Дальше оратор уверенно заявил (и это прозвучало особенно веско в устах человека, побывавшего в Японии и в других странах), что все "свидетельствует о том, что они стихийно, подспудно, но все-таки идут к социализму". Ну, на это не решился бы и Перикл! Разве что только блистательный Алкивиад мог бы сказать такое после возвращения из Персии.

А как прекрасно говорил Ваш друг о единстве советских писателей и всего народа: "Наше единство в нашей марксистской философии, в нашем историческом оптимизме, в верности идеям XX и XXII съездов". Сейчас Аксенов профессорствует в каком-то американском университете. Надо полагать, в лекциях студентам он не забывает о своей старой любви к марксизму.

Тема единства народа была развита оратором основательно: "Некоторые критики говорят, что советская молодежь, молодые советские литераторы не помнят своего родства, что мы отвергаем то, что завоевано нашими отцами, не уважаем своих отцов, что вообще советская молодежь, дескать, противопоставляет себя своим отцам. Особенно любит такие выводы на Западе буржуазная реакционная пресса. Мне хочется по этому поводу сказать, что все это неверно, все это глубоко неправильно. Мы уважаем своих отцов и любим своих отцов". Какая мужественная, сокрушительная отповедь реакционерам! Напечатать бы это сейчас в "Комсомолке" хотя бы под псевдонимом "Алкивиад".

Ярко, смело, нелицеприятно сказал Аксенов и о тех, кого в обществе котов и кошек назвал бандой, и о самом главаре ее: "Я благодарен партии и Никите Сергеевичу Хрущеву за то, что я могу с ним разговаривать (даже за это только! — В. Б.), за то, что я могу с ним советоваться". И еще: "Мы слышали слова Никиты Сергеевича о том, что сейчас главное значение имеет борьба за умы людей, а литература в этой борьбе играет не очень маленькую роль".

В свою "Кучу" вы затащили и Эрнста Неизвестного, он тоже у Вас копошится в ней и произносит сокрушительные слова. Возможно, так и было. Но вот что писал он 21 декабря 1962 года: "Дорогой Никита Сергеевич, я благодарен Вам за отеческую критику. Она помогла мне. Да, действительно, пора кончать с чисто формальными поисками и перейти к работе над содержательными монументальными произведениями, стараясь их делать так, чтобы они были понятны и любимы народом… Никита Сергеевич, я преклоняюсь перед Вашей человечностью, и мне много хочется писать Вам самых теплых и нежных слов (так в тексте. — В. Б.)… Никита Сергеевич, клянусь Вам и в Вашем лице партии, что буду трудиться не покладая рук…"

Конечно, между декабрем и мартом прошло время, но как можно, рассказывая о той поре, даже не упомянуть о таких вещах, как процитированные выше речи и письма? Разве они принадлежали другим людям? Или это происходило в прошлом веке? В другой стране? Вы же не раз говорили: нужна полная правда!

Итак, Аксенов и Неизвестный несколько более многомерны, чем изображены Вами. А Вы лично? Хоть о своих-то речах той поры помните? Вы уверяли недавно, что в 1958 году в связи с делом Пастернака Вам "выкручивали руки". А сейчас пишете, что в 1962 году было еще страшней: "Нас уже брали за глотку". Однако смотрите, какие слова с хрипом вырывались из Вашей свирепо стиснутой глотки именно в том 1962 году на встрече с Хрущевым: "Товарищи, когда-то Маяковский, выдающийся поэт нашей революции, четко определил задачу социалистического искусства: "И песня и стих — это бомба и знамя…" Мы никогда не должны забывать эта слова". А дальше Вы, поэт-бомбист, сказали так: "Меня глубоко тронули, заставили задуматься слова Никиты Сергеевича о том, что у нас не может быть мирного сосуществования в области идеологии. Это действительно правда, что вся наша жизнь — борьба, и если мы забудем, что должны бороться неустанно, каждодневно за окончательную победу идей ленинизма, выстраданных нашим народом, — мы совершим предательство по отношению к народу". Боже мой, как сказано! Да это хоть сейчас вставляй в речь секретаря ЦК компартии России.

Дальше еще красивей: "Бой за Советскую власть не окончен. Бой за Советскую власть продолжается… Я, как никогда, понимаю, что мы отвечаем за завоевания революции, за каждую ниточку знамени нашей революции. И на наших плечах сегодня, как никогда, лежит большая ответственность перед ленинскими идеями, перед завоеваниями революции, как никогда!.." Евгений Александрович, где Ваша бомба, полученная из рук Маяковского? Дайте мне. Я швырну ее в Гавриила Попова, как только увижу его рядом с Галиной Старовойтовой. Дайте! Это они отрицают все завоевания революции!